Неточные совпадения
Лошади подбежали к вокзалу маленькой станции, Косарев, получив
на чай, быстро погнал их куда-то во тьму, в мелкий, почти бесшумный дождь, и через десяток минут Самгин раздевался в пустом купе второго
класса,
посматривая в окно, где сквозь мокрую тьму летели злые огни, освещая
на минуту черные кучи деревьев и крыши изб, похожие
на крышки огромных гробов. Проплыла стена фабрики, десятки красных окон оскалились, точно зубы, и показалось, что это от них в шум поезда вторгается лязгающий звук.
Вот раз он бросается
на всех
на дворе, когда выходили из
классов, а я как раз стою в десяти шагах и
смотрю на него.
К женщинам же,
на которых он
смотрел как
на помеху во всех нужных делах, он питал непреодолимое презрение. Но Маслову он жалел и был с ней ласков, видя в ней образец эксплуатации низшего
класса высшим. По этой же причине он не любил Нехлюдова, был неразговорчив с ним и не сжимал его руки, а только предоставлял к пожатию свою вытянутую руку, когда Нехлюдов здоровался с ним.
Нарисовав эту головку, он уже не знал предела гордости. Рисунок его выставлен с рисунками старшего
класса на публичном экзамене, и учитель мало поправлял, только кое-где слабые места покрыл крупными, крепкими штрихами, точно железной решеткой, да в волосах прибавил три, четыре черные полосы, сделал по точке в каждом глазу — и глаза вдруг стали
смотреть точно живые.
Через год после того, как пропал Рахметов, один из знакомых Кирсанова встретил в вагоне, по дороге из Вены в Мюнхен, молодого человека, русского, который говорил, что объехал славянские земли, везде сближался со всеми
классами, в каждой земле оставался постольку, чтобы достаточно узнать понятия, нравы, образ жизни, бытовые учреждения, степень благосостояния всех главных составных частей населения, жил для этого и в городах и в селах, ходил пешком из деревни в деревню, потом точно так же познакомился с румынами и венграми, объехал и обошел северную Германию, оттуда пробрался опять к югу, в немецкие провинции Австрии, теперь едет в Баварию, оттуда в Швейцарию, через Вюртемберг и Баден во Францию, которую объедет и обойдет точно так же, оттуда за тем же проедет в Англию и
на это употребит еще год; если останется из этого года время, он
посмотрит и
на испанцев, и
на итальянцев, если же не останется времени — так и быть, потому что это не так «нужно», а те земли осмотреть «нужно» — зачем же? — «для соображений»; а что через год во всяком случае ему «нужно» быть уже в Северо — Американских штатах, изучить которые более «нужно» ему, чем какую-нибудь другую землю, и там он останется долго, может быть, более года, а может быть, и навсегда, если он там найдет себе дело, но вероятнее, что года через три он возвратится в Россию, потому что, кажется, в России, не теперь, а тогда, года через три — четыре, «нужно» будет ему быть.
Половодов увлекался женщинами и был постоянно в кого-нибудь влюблен, как гимназист четвертого
класса, но эти увлечения быстро соскакивали с него, и Антонида Ивановна
смотрела на них сквозь пальцы.
Оделся, вышел
на палубу. Последние тучи минувшей непогоды виднелись еще
на западе, а солнце уж довольно высо́ко стояло.
Посмотрел на часы — восемь.
На палубе уж сидело несколько человек. Никита Федорыч прошел в третий
класс, но не нашел там Флора Гаврилова.
Едва, как отрезанный, затих последний слог последнего падежа, — в
классе, точно по волшебству, новая перемена.
На кафедре опять сидит учитель, вытянутый, строгий, чуткий, и его блестящие глаза, как молнии, пробегают вдоль скамей. Ученики окаменели. И только я, застигнутый врасплох,
смотрю на все с разинутым ртом… Крыштанович толкнул меня локтем, но было уже поздно: Лотоцкий с резкой отчетливостью назвал мою фамилию и жестом двух пальцев указал
на угол.
Первое время после этого Кранц приходил в первый
класс, желтый от злости, и старался не
смотреть на Колубовского, не заговаривал с ним и не спрашивал уроков. Однако выдержал недолго: шутовская мания брала свое, и, не смея возобновить представление в полном виде, Кранц все-таки водил носом по воздуху, гримасничал и, вызвав Колубовского, показывал ему из-за кафедры пробку.
Наконец в коридоре слышатся тяжелые шаги. «Егоров, Егоров…» В
классе водворяется тишина, и мы с недоумением
смотрим друг
на друга… Что же теперь будет?.. Толстая фигура с журналом подмышкой появляется
на пороге и в изумлении отшатывается… Через минуту является встревоженный надзиратель, окидывает взглядом стены и стремглав убегает… В
класс вдвигается огромная фигура инспектора… А в перемену эпидемия перекидывается в младшие
классы…
Все это было так завлекательно, так ясно и просто, как только и бывает в мечтах или во сне. И видел я это все так живо, что… совершенно не заметил, как в
классе стало необычайно тихо, как ученики с удивлением оборачиваются
на меня; как
на меня же
смотрит с кафедры старый учитель русского языка, лысый, как колено, Белоконский, уже третий раз окликающий меня по фамилии… Он заставил повторить что-то им сказанное, рассердился и выгнал меня из
класса, приказав стать у классной двери снаружи.
Мы с Мишей сидели в конце стола, и как раз против нас — Оля и Маша. Я все время в великом восхищении глазел
на Машу. Она искоса поглядывала
на меня и отворачивалась. Когда же я отвечал Варваре Владимировне
на вопросы о здоровьи папы и мамы, о переходе моем в следующий
класс, — и потом вдруг взглядывал
на Машу, я замечал, что она внимательно
смотрит на меня. Мы встречались глазами. Она усмехалась и медленно отводила глаза. И я в смущении думал: чего это она все смеется?
— При рекрутских наборах я тоже бывал печальным свидетелем, как эта, и без того тяжелая обязанность наших низших
классов, составляет сенокос, праздник для волостных голов, окружных начальников, рекрутских присутствий и докторов в особенности! — сказал губернатор и, как все заметили, прямо при этом
посмотрел на кривошейку инспектора врачебной управы, который в свою очередь как-то весь съежился, сознавая сам в душе, что при наборах касательно интереса он действительно был не человек, а дьявол.
Этот человек сразу и крепко привязал меня к себе; я
смотрел на него с неизбывным удивлением, слушал, разинув рот. В нем было, как я думал, какое-то свое, крепкое знание жизни. Он всем говорил «ты»,
смотрел на всех из-под мохнатых бровей одинаково прямо, независимо, и всех — капитана, буфетчика, важных пассажиров первого
класса — как бы выравнивал в один ряд с самим собою, с матросами, прислугой буфета и палубными пассажирами.
Однако ж дело кое-как устроилось. Поймали разом двух куриц, выпросили у протопопа кастрюлю и, вместо плиты, под навесом
на кирпичиках сварили суп. Мало того: хозяин добыл где-то связку окаменелых баранок и крохотный засушенный лимон к чаю. Мы опасались, что вся Корчева сойдется
смотреть, как имущие
классы суп из курицы едят, и, чего доброго, произойдет еще революция; однако бог миловал. Поевши, все ободрились и почувствовали прилив любознательности.
— Вот как он понимает призвание сознательного рабочего в наше грозное, трудное и радостное время!
Посмотрите на эти лакированные ботинки и зеленые носочки: вот тебе высокая боевая цель, рабочий
класс!
В
классе Крамаренко
смотрел на Передонова в упор и улыбался, и это еще более страшило Передонова.
Я подошла последнею к кафедре. В этот день я была дежурною по
классу и
на моей обязанности лежало
посмотреть, все ли необходимое приготовлено учителю.
Ужасы и скорби жизни теряют свою безнадежную черноту под светом таинственной радости, переполняющей творчески работающее тело беременной женщины. В темную осеннюю ночь брошенная Катюша
смотрит с платформы станции
на Нехлюдова, сидящего в вагоне первого
класса. Поезд уходит.
— Еще как жалко-то! Особливо, как четвертого
класса, так
на одно шитье
посмотреть, голова закружится!
Петенька гамкнул что-то в ответ. Спутники опять переглянулись; опытные сказали себе: «Ну да, это он! это наш!», неопытные: «Эге! как нынче чимпандзе-то выравниваться начали!» А советник ревизского отделения Ядришников, рискнувший
на лишних шесть целковых, чтобы
посмотреть, что делается в вагонах первого
класса, взглянул
на Митеньку до того почтительно, что у того начало пучить живот от удовольствия.
— И к лучшему… Никто как Бог!.. — думала Зуева, возвращаясь в Россию и
смотря в купе первого
класса на сидящую против нее парочку.
Часто директор по получении почты сам входил в
класс и,
смотря на конверты, громко называл ученика по фамилии и говорил: «Это тебе, Шеншин», передавая письмо.
Квартира ему была назначена у одного богатого купца, смотревшего
на постояльца своего, как обыкновенно невежественный
класс русских
смотрит на иностранца — существо, которое в глазах их есть нечто между человеком и животным.
Поезд мчался по пустынным равнинам, занесенным снегом. В поезде было три классных вагона; их занимали офицеры. В остальных вагонах, теплушках, ехали солдаты, возвращавшиеся в Россию одиночным порядком. Все солдаты были пьяны.
На остановках они пели, гуляли по платформе, сидели в залах первого и второго
класса.
На офицеров и не
смотрели. Если какой-нибудь солдат по старой привычке отдавал честь, то было странно и необычно.
В углу сидел Теркин и
смотрел в окно. Глаза его уходили куда-то, не останавливались
на толпе. И
на остальных пассажиров тесноватого отделения второго
класса он не оглядывался. Все места были заняты. Раздавались жалобы
на беспорядок,
на то, что не хватило вагонов и больше десяти минут после второго звонка поезд не двигается.
Сначала передовые студенты уходили из
классов потихоньку, но впоследствии многие профессоры и учителя, зная причину,
смотрели сквозь пальцы
на исчезновение некоторых из своих слушателей, а достолюбезный Ибрагимов нередко говаривал: «А что, господа, не пора ли в театр?», даже оканчивал иногда ранее получасом свой
класс.
Юлия Филипповна. Я не возражала. Не знаю… не знаю я, что такое разврат, но я очень любопытна. Скверное такое, острое любопытство к мужчине есть у меня. (Варвара Михайловна встает, отходит шага
на три в сторону.) Я красива — вот мое несчастие. Уже в шестом
классе гимназии учителя
смотрели на меня такими глазами, что я чего-то стыдилась и краснела, а им это доставляло удовольствие, и они вкусно улыбались, как обжоры перед гастрономической лавкой.
Говоря это, отец Михаил пристально
смотрел на Митю Смоковникова. Гимназисты, следя за его взглядом, тоже оглядывались
на Смоковникова. Митя краснел, потел, наконец расплакался и выбежал из
класса.
В начале гимназического курса я привык
смотреть на Тита с почтением: он был много старше меня и шел тремя или четырьмя
классами выше.
Между тем в зале уже гремела музыка, и бал начинал оживляться; тут было всё, что есть лучшего в Петербурге: два посланника, с их заморскою свитою, составленною из людей, говорящих очень хорошо по-французски (что впрочем вовсе неудивительно) и поэтому возбуждавших глубокое участие в наших красавицах, несколько генералов и государственных людей, — один английский лорд, путешествующий из экономии и поэтому не почитающий за нужное ни говорить, ни
смотреть, зато его супруга, благородная леди, принадлежавшая к
классу blue stockings [синих чулок (англ.)] и некогда грозная гонительница Байрона, говорила за четверых и
смотрела в четыре глаза, если считать стеклы двойного лорнета, в которых было не менее выразительности, чем в ее собственных глазах; тут было пять или шесть наших доморощенных дипломатов, путешествовавших
на свой счет не далее Ревеля и утверждавших резко, что Россия государство совершенно европейское, и что они знают ее вдоль и поперек, потому что бывали несколько раз в Царском Селе и даже в Парголове.
— Я вам, господа, если
на то пошло, расскажу анекдотик из ихнего привилегированного-то
класса; расскажу про их помещичьи нравы. Тут вам кстати будет и про эту нашу дымку очес, через которую мы
на все
смотрим, и про деликатность, которою только своим и себе вредим.
Ехал я в первом
классе, но там сидят по трое
на одном диване, двойных рам нет, наружная дверь отворяется прямо в купе, — и я чувствовал себя, как в колодках, стиснутым, брошенным, жалким, и ноги страшно зябли, и, в то же время, то и дело приходило
на память, как обольстительна она была сегодня в своей блузе и с распущенными волосами, и такая сильная ревность вдруг овладевала мной, что я вскакивал от душевной боли, и соседи мои
смотрели на меня с удивлением и даже страхом.
— Ну тебя! Я еще вон этого, тайного-то советника, к вечеру раззужу, да и об татарине досконально разузнаю: с какой стати свиное ухо с нами в первом
классе едет? Смотри-ка! смотри-ка! ведь и он
на нас глядит! Смеется! ишь!
И замечательна его точка зрения: в нем нет неприязни к России, он не
смотрит на ее недостатки как нераздельные с природою народа, он объясняет их обстоятельствами, отношениями различных
классов между собою и тому подобное.
— Жиндаррр!!! Жиндаррр!! — кричит кто-то
на плацформе таким голосом, каким во время оно, до потопа, кричали голодные мастодонты, ихтиозавры и плезиозавры…Иду
посмотреть, в чем дело…У одного из вагонов первого
класса стоит господин с кокардой и указывает публике
на свои ноги. С несчастного, в то время когда он спал, стащили сапоги и чулки…
[Самосознание народных масс] далеко еще не вошло у нас в тот период, в котором оно должно выразить всего себя поэтическим образом; писатели из образованного
класса до сих пор почти все занимались народом, как любопытной игрушкой, вовсе не думая
смотреть на него серьезно.
В вагоне I
класса, в узком коридорчике, столпилась у открытого окна кучка знакомых между собою пассажиров, которым не спится. Они стоят, сидят
на выдвинутых лавочках, и одна молоденькая дама с вьющимися волосами
смотрит в окно. Ветер колышет занавеску, отбрасывает назад колечки волос, и Юрасову кажется, что ветер пахнет какими-то тяжелыми, искусственными, городскими духами.